00. Надо подумать...

Журнал открыт исключительно для публикации схолий Николаса ГОМЕСА Давилы и статей о нем и его творчестве.

Пагинация в конце схолий означает: том, страницу и номер от верха страницы. Так, пагинация NEII, 115a означает то, что данная схолия находится первой на 115-й странице 4 тома схолий. А всего томов пять: EI, EII, NEI, NEII и SE.



  • Escolios a un texto implícito, 2 volumes, Bogotá 1977.

  • Nuevos escolios a un texto implícito, 2 volumes, Bogotá 1986.

  • Sucesivos escolios a un texto implícito, Santafé de Bogotá 1992


739. Давно не виделись

Разослали книжки всем нашим подписчикам, вкладчикам и бескорыстным благотворителям.

Во исполнение своей мечты, составляю подборки схолий на темы: о грехе, вони, о тошноте и рвоте, о свободе, любви, эротике и сексе. Уже есть подборки схолий о реакции и реакционерах и схолии о гностиках и гностицизме, а также подборка о дураках и глупости. Потом еще подберу схолии о рае и аде, а также о дьяволе и сатане и др. Оприходую материал в виде статьи о втором измерении корпуса схолий. А также статью о библиотечном каталоге ГОМЕСА.

***

ГОМЕС писал свои схолии на полях последовательно, по мере прочитываемых им книг из своей библиотеки. Понятно, что выбор читаемых и комментируемых им книг вряд ли был случаен. Об этом знает каждый владелец библиотеки. Однако, стремление угадать не столько то, реакцией на прочтение какой именно книги явилась очередная его схолия, а то, каким было намерение великого комментатора, размывается и растворяется в таком огромном корпусе разрозненных тематически схолий, а так же, по-моему, является недостаточным по сравнению с тематическими подборками их.

Попыток тематизировать и отсортировать схолии на какую-нибудь тему предпринималось много. Чего стоят одни только конференции в Польше, рубрифицираванная подборка проф. АРАНЫ из Испании или, к примеру, подборка около сотни схолий ГОМЕСА о философии в статье Павла БАНЫ. За последнее время у гомезианцев даже сложилась манера ссылаться на ГОМЕСА, как на "классиков маркссизма-ленинизма", для подкрепления безоговорочным авторитетом самых разнообразных своих суждений и толкований.

Имея в распоряжении полный сборник всех схолий в одном файле, я по окончании работы над переводом их располагаю возможностью извлечь все из них, затрагивающие чисто конкретную тему, чему очень рад.

Скоро какую-нибудь из подборок опубликую.

737. Предисловие переводчика к книге

Философские идеи Н. Гомеса Давилы

Николáс Гóмес Дáвила (18.05.1913 – 17.05.1994) – колумбийский философ и писатель, автор афоризмов на темы политики, истории, религии и философии.

Он был мало известен при жизни даже на своей родине, главным образом потому, что никогда не стремился к славе. Пять книг под общим названием «Схолии к имплицитному тексту» (Escolios a un texto implícito) были опубликованы очень маленьким тиражом, так что даже найти их для перевода оказалось нелегкой задачей. При жизни он был затворником, никогда не работал (будучи родом из богатой аристократической семьи), не участвовал в общественной жизни. Часто он целыми днями сидел в собственной библиотеке, в которой под конец жизни собрал более 30 000 томов. Современные поклонники иногда называют его «отшельник из Боготы». Конечно, небольшой круг друзей высшего света Боготы у него был. Трудно сказать, были ли они знакомы с его творчеством.

Известность пришла к нему после смерти, причем не столько в его родной Колумбии (хотя сейчас и там он приобретает известность), сколько в Европе. Его схолии перевели на немецкий, итальянский, польский, частично на английский языки. Прошло несколько конференций, посвященных его творчеству. Теперь к этому добавился и русский перевод.

Схолия – это, в переводе с латыни, примечание. «Имплицитного текста», примечаниями к которому представляются эти схолии, не существует. Он подразумевается. Посвящен он взгляду на жизнь человека, который занимает позицию «реакционера» – того, кто не идет на поводу у современного мира. Реакционер – прежде всего человек критического настроя.

 

Гомес Давила – ярко выраженный, как мы сказали бы привычными терминами, иррационалист. Его отношение к философии было неоднозначно. Его интеллектуальный темперамент, безусловно, был философичен. Его схолии сформулированы обобщающе. В то же время он сам не формулировал системы и отрицательно относился к системам вообще. Он не принимает рассуждений длиной больше чем в три предложения. Сам не рассуждает так и не считает нужным так делать. Он часто противопоставляет рассудок, способность рассуждения (racionicio) и разум, ум (inteligencia). Для Гомеса важно не выводить следствия из предпосылок, как делали бы рационалисты-логики, а продумывать собственные предпосылки, двигаться вглубь. Он вообще с недоверием относится к движению вперёд – недаром же и в истории прогресс он считает злом. Слово согласованность (coherencia) служит у него образцом того, к чему не нужно стремиться и что характеризует искусственно построенные системы. Сама вселенная противоречива и не согласована, зачем нужны согласованные философские учения? Напротив, истина ухватывается парадоксом (Согласованность – это сеть, с помощью которой только парадокс может выловить реальные вещи). Однако несмотря на заявленное недоверие к согласованности, сама позиция Гомеса совершенно непротиворечива. Она ясно выстраивается из его схолий, и он остаётся все время верен ей.

Особенно надо отметить отвращение Гомеса к профессиональной философии, а также к университетскому образованию (Университеты – это помойная яма для гуманитарных наук). Это тоже связано с недоверием к системам, а также с его стремлением читать только подлинники, так что он даже не признавал переводы, а уж тем более второисточники и учебники. Относительно профессиональной философии он считает, что дипломированные профессора только упрощенно пересказывают идеи великих философов, да еще позволяют себе снисходительно критиковать и поучать их. Думаю, ему просто не пришлось встретить по-настоящему талантливых преподавателей. Всему он научился сам, в собственной библиотеке.

По-видимому, можно сказать, что его философское письмо для него самого не было средством развития мысли. Развивается сюжет в линейной композиции, а не в концентрической, которую он использовал. Он, фактически, кружит вокруг одних и тех же тем. Схолии писались в течение нескольких десятков лет, и за это время его взгляды не изменились.

О философии он пишет, как о чем-то близком к литературе, при этом имеющим экзистенциальную значимость. Очень существенно для него то, что философия не должна строить позитивных метафизических систем, не должна давать ответов на вопросы. Ее дело – проживать вопросы, анализировать их, усложнять, понимать суть проблем, которые стоят за ними (Философствовать – это не решать проблемы, а проживать их на определенном уровне). Он вообще всегда против решений, он не верит в них. Это лежит в одном русле с его неверием в способность человека построить хороший мир.

Больше всего он философствует об истории и оставляет замечания о предшествующей философии истории. Он много раз упоминает термин «науки о духе» (Geisteswissenschaft) в значении именно истории. Главный автор для него здесь Дильтей. Дильтей разделял два принципиально разных метода в науках: метод естественных наук он называл объяснением, метод истории – пониманием. Про сами эти термины Гомес высказывается редко, но часто рассуждает о том, каким ему видится метод истории. В истории нет жестких причинно-следственных связей. Он считает ложной идею о том, что в истории есть законы и тем более что мы в состоянии установить их. Необходимо изучение конкретной исторической ситуации в максимально более детальном контексте. Настоящая история – это рассказ, который должен быть рассказан так, что читателю происходящее будет казаться совершенно естественным. История всеобъемлюща. Все движется в истории. Например, научные истины сменяют друг друга в истории. Меняются и смыслы, которые определяют мышление людей.

Одна задача притягивает его мысль: это взаимоотношение исторического и вечного. Прежде всего, это проблема ценностей. С одной стороны, ценности, как и все остальное, существуют в истории. С другой стороны, Гомес не может примириться с тем, что они оказываются таким образом релятивизированы. Его ответ: ценности подобны светилам, которые восходят и заходят, но сами при этом не меняются. Это мы, люди, находясь на вращающейся земле, меняем свое положение относительно них (Когда мы говорим, что ценность умерла, мы указываем только на то, что исчезли исторические структуры, которые делали ее видной. Но достаточно, чтобы появился историк с родственным чутьем, чтобы он обнаружил светило нетронутым). Гомес очень много пишет о ценностях, об аксиологии. Это не удивительно для мыслителя, интерес которого находится, по Риккерту, в области наук о культуре, которые характеризуются именно единичностью факта и отношением к ценностям. Впрочем, риккертовское понятие культуры Гомес почти не использует. Он часто пишет о культурном человеке (culto), но в своем собственном смысле, как противопоставление, с одной стороны, простолюдину (vulgo), с другой стороны, интеллектуалу. Культурный человек – это один из его идеалов.

Еще один вопрос, который его волнует в проблеме соотношения исторического и вечного – это вопрос искусства. Здесь он также привержен полюсу вечности. В связи с искусством он говорит о моде. Ясно, что он против моды. Подлинное искусство, согласно Гомесу, вечно. Конечно же, оно принадлежит своей культуре, и его надо трактовать в контексте ее смыслов. Но в отличие от того, что полагал Шпенглер, Гомес никогда не говорил, что культуры являются непрозрачными друг для друга. Сам он, родившись в Колумбии, в детстве жил во Франции и навсегда сохранил интерес к французской истории и культуре, при этом ему близки и понятны были и средневековые тексты, и античность.

Гомес, разумеется, совершенно не приемлет марксистского понимания истории. Он не считает важной классовую борьбу, он уверен, например, что в средневековом обществе простой народ искренне восхищался аристократией и любил ее. Вместо марксистской пары базис / надстройка он пользуется парой infraestructura / superestructura, и заявляет, что инфраструктура не несёт каузальной значимости. Однако ж спор с марксизмом для него важен. По-видимому, мы должны думать, что в то время в Латинской Америке эти идеи имели значительное количество приверженцев.

Впрочем, самые главные его политические оппоненты – левые (la izquierda) и демократы. Я не нашла у него разъяснения, разные ли это силы или синонимичные. Сюда же относятся сторонники равенства (igualitarismo), а также революционеры. Аргумент против последних – кровавость и несправедливость революций и непременное, по мнению Гомеса, наступление после них бюрократического режима. Французская революция, кроме того, что была кровавой, была ещё и выражением ненавидимого им гностицизма, попыткой установить разумный строй человеческими силами. Кубинская, в отличие от нее, была ещё и неудачной экономически.

Гомес интересен, помимо яркого литературного стиля его афоризмов, именно тем, что это был умный человек, находивший веские основания отрицать все новое. Он постоянно называет себя реакционером. Многие отрицают новое из привычки к старому. Но у Гомеса дело не в привычке. Это его религиозное убеждение: раньше человек был ближе к Богу, чем сейчас, и постепенно он становится от него все дальше. Те интеллектуальные способности человека, которые позволяют ему претендовать на автономию, Гомес не называет ни разумом (razón), ни умом (inteligencia). Иногда он говорит интеллект (intelecto), иногда рассудок (raciocinio), чаще не уточняет. Это просто гордыня и слепая вера в современное мировоззрение, которое уверяет человека, что построить хороший мир ему по плечу. Это мировоззрение Гомес считает в корне ошибочным. Человек не может построить хороший мир. Утопизм – грех против Бога. Все революции, все преобразования и в особенности демократия – все движимо просто человеческой гордыней.

Соответственно, Гомес терпеть не может весь современный мир. Против современного мира у Гомеса и религиозные, и житейские аргументы. Религиозные в целом понятны: мир ушел от Бога (Гомес верит в то, что во времена средневековья люди были к Богу ближе), у современного человека не развита душа, католическая церковь продалась мирским ценностям. По сути, с религиозным сознанием в современном мире, видимо, только и остается, что смотреть в прошлое. В будущем Гомес предвидел катастрофы и закат цивилизации.

Укладываются в общую канву и его обвинения против современного ему католичества. Главный грех его в том, что оно изменило традиции. Гомес считает, что богослужение должно быть обрядовым, оно не должно быть простым и понятным, как у протестантов (Обряд – это техническая процедура для показа неочевидных истин. Ритуалы и роскошь берут верх над ослепленностью человека перед тем, что не является материальным и грубым). Ни в коем случае нельзя низводить священное на землю и приближать его к людям. Это приводит к тому, что священное просто исчезает. Удержать его помогают обряды, торжественность, чуждость обыденной жизни. Вера в Бога требует жертв, а не опошления упрощением.

Житейские аргументы против современного мира более разнообразны. В современном мире люди живут среди огромных анонимных толп. У них нет ярко выраженной личности, индивидуальности. Они верят политикам, которые обещают им золотые горы, и так и проводят жизнь в пустых надеждах. Ужасно для Гомеса то, что люди верят в прогресс, причем у них даже мысли нет, что движение современного общества к равенству и демократии обкрадывает души, делает их однообразными и плоскими. Современники видятся ему такими же серыми, как бесконечные одинаковые дома в городе 20 века. 

Равенство – понятие для Гомеса отрицательное. Он отождествляет равенство с уравниловкой (igualitarismo) и противопоставляет ему иерархию. Он вообще часто пользуется словами «низший» и «высший». «Иерархии происходят с небес. В аду все равны» – очень характерная схолия. Конечно, ему важно не только унизить ненавидимых им дураков и vulgo. В иерархии он видит способ сделать людей разными. Каждый должен быть на своем месте, распределен по сословиям и рангам, и каждый будет иметь уникальность, неповторимость (В обществе, где все верят, что они равны, неизбежное превосходство немногих приводит к тому, что остальные чувствуют себя неудачниками. Напротив того, в обществах, в которых нормой является неравенство, каждый остается в своем собственном различии, не чувствуя ни настоятельной необходимости, ни возможности сравнивать себя с другими. Только иерархическая структура милосердна к посредственным и к смиренным). Гомесу кажется, что в мире равенства это невозможно.

Современное ему искусство Гомес ненавидит. «У современной живописи больше поклонников, чем у современной литературы, потому что для картины достаточно двух секунд отвращения, а книгу не прочитаешь меньше чем за два часа тоски и скуки». Особенно достается архитектуре: раньше дома строили по уникальным проектам, сейчас господствует типовая застройка (Самое серьезное обвинение против современного мира – это его архитектура). То, что люди стали жить с удобствами, его совершенно не волнует. Для него в жизни удобства - далеко не главное. Ему кажется, что в благословенное средневековье в домах, даже бедных, было больше счастья, потому что было больше смысла жизни, меньше пустоты и бессмысленности. Да и в самом деле, об удобствах мы судим только по сравнению с другими людьми, мы хотим, чтобы у нас было не хуже, чем у всех, ведь никакого абсолютного уровня удобств не бывает. О погоне за тем, чтобы было «не хуже, чем у всех», Гомес отзывается уничижительно.

Цивилизацию Гомес видит, как чудесное здание, поддерживаемое обычаями и традициями. Цивилизация не может стоять сама собой. Она должна быть в определенном смысле навязываема молодым людям, входящим в нее. Сами собой они склонны к бунтарству - это естественно - и дело педагогики дисциплинировать их. Гомес пишет о современной педагогике много нелестных слов. «Идея «свободного развития личности» кажется замечательной, пока не наткнешься на людей, личность которых свободно развилась» – очень характерная для него схолия. Человеческая природа поражена грехом. Развивать ее, освобождать, лелеять – путь к страшному разрушению цивилизации и человеческой души. Упорядочивание и облагораживание души должно обеспечиваться жёсткими внешними структурами.

Эта стройная и внутренне логичная концепция вступает в противоречие с довольно частыми утверждениями Гомеса, что есть люди, у которых душа имеет врождённое благородство. Надо полагать, это аристократы, как сам он. Впрочем, столь же часто он занимает позицию, более естественную для христианина, считая, что ни один человек, в том числе он сам, не могут быть названы достойными прощения, и могут надеяться только на милосердие Бога.

Собственно свободу Гомес не отрицает, наоборот, считает великим благом. Но его высказывания о ней всегда парадоксальны. Например, демократическое государство не обеспечивает свободу, либерализм – тоже. Он уверен, что в иерархическом, читай средневековом, обществе, индивид по-настоящему свободен. Сама свобода – это, конечно, не свобода подчинения страстям. «Когда мы забываем, что быть свободными означает иметь возможность найти того господина, которому мы будем служить, свобода превращается в полную возможность того, что нами будет командовать самый гнусный из господ».

Снова и снова Гомес возвращается к понятию ранга (rango), уровня. Каждый человек имеет ранг, и ранг имеет каждое произведение искусства. Ранг имеют истины, которые упорядочиваются в гармонической иерархии. Вообще каждая вещь имеет ранг, и распределять вещи согласно их рангам – дело не рассудка, а ясного ума, особенно литературного. Странно, что Гомес отрицал системы, но часто с восхищением писал об иерархической упорядоченности истин и произведений, что является тоже видом системы.

 

Важнейшая тема для Гомеса – дурак, для которого он использует в одном и том же смысле слова tonto, bobo, imbécil. Это не человек низкого интеллектуального коэффициента. Прежде всего это человек, который принадлежит толпе, обществу, увлечен модой. Он некритичен, он не хочет прикладывать интеллектуальные усилия, чтобы думать, чтобы образовывать самого себя.

Момент одиночки и толпы для Гомеса один из важнейших. Он ненавидит коллективный энтузиазм (Мы всегда в конце концов испытываем стыд, приняв участие в коллективном энтузиазме). В толпе люди глупеют. Можно сказать, что большая часть творчества Гомеса - апология интроверсии. Как мы знаем, слова у него не расходились с делами. Философия тоже живёт в уме одиноких людей. Современная англоамериканская философия, подразумевающая широкие дискуссии, скорее всего, не получила бы его одобрения. В схолиях он о ней вообще не высказывался, интересовался только европейской.

Он вообще и считал себя, и на самом деле был человеком Европы. К своей родной Латинской Америке он относился с пренебрежением, считал, что ее культура вторична, а история провинциальна. Никакого интереса он не проявлял к истории и культуре индейцев. По его словам, только в колониальное время в Латинской Америки было хоть что-то стоящее, потому что сохранялась связь с Испанией, а со времени приобретения независимости ее страны стали полным захолустьем.

Важной парой антонимов являются у него человек культурный (culto) и простой, вульгарный (vulgo). К сожалению, латинский корень слова vulgo значит именно и простой (без уничижительного оттенка, Biblia Vulgata), и вульгарный. Приходилось переводить по смыслу и так и так. К вульгарным людям – в смысле далёким от культуры – Гомес относится с презрением. Однако от vulgo он отличает понятие pueblo, народ. Народ, конечно, тоже состоит из простых людей, но он традиционен, у него своя передающаяся по наследству культура, и это Гомесу очень симпатично, как любая традиция.

Современного читателя может шокировать его постоянное превознесение аристократизма и унижение «вульгарного», «плебейского», «глупого». Отчасти он действительно считал, что наследственная аристократия превосходит благородством ума и души всех тех, кто не имеет аристократического происхождения. С этим положением согласиться невозможно. Отчасти же он называл благородным умом любого умного человека, а низшим умом – любого, кто не соответствует его критериям ума. Это понять гораздо легче.

Понятие традиции для Гомеса одно из центральных. Противоположность ей – все, что он отрицает: прогресс, демократия, равенство, бескультурье, а там уже и толпы дураков современного мира. Практически все беды современности для Гомеса исходят из одного: человек стал полагаться на свой ум, задумал создать себе гуманистический рай своими силами. Со всей страстью ума Гомес уверен, что это невозможно. Он даже в том, что касается денег, считал, что законно обладать можно только тем богатством, которое унаследовал, а тем, что приобрел своим трудом, владеть нечестно. Это может показаться очень странным утверждением, но это ложится в общую канву превознесения всего, что переходит по наследству и не является новым.

 

Гомес видит в истории борьбу двух сил. Не так-то просто исчерпывающе сформулировать, что это за силы. Он нигде прямо не называет их, хотя у него достаточно намеков, например, на то, что за одной из них стоит сам дьявол. Назвать их католичеством и гностицизмом было бы крайне узко, хотя в этой паре они также воплощаются. Однако недаром Гомес не называет себя просто католиком, его самоназвание – реакционер.

Здесь я хотела бы привести одну философскую идею, на которую он никогда не ссылается и, вероятно, никогда о ней не думал: учение А. Бергсона об открытом и закрытом обществе. В современной философии и всей современной ментальности торжествуют ценности открытого общества. Оно стремится к усовершенствованию самого себя. Оно основано на доверии к внутренне здоровой природе индивидов, которые стремятся к хорошему и способны его достичь. Аналогично у Бергсона есть открытая и закрытая мораль, открытая и закрытая религия. Закрытая мораль – примерно та, которую Кант называл гетерономной. Это катехизис, «что такое хорошо и что такое плохо». Принятые обычаи. Когда другие знают, что тебе надо делать. Открытая мораль – не та, которую Кант называл автономной, это, скорее, совесть, сердечное желание добра. Бергсон был не рационалист, он провозглашал интуицию.  Закрытая религия, соответственно, это обряды, ритуалы, молитвы чужими словами, законничество; подозреваю, что от него не поздоровилось бы ни иудаизму, ни католицизму, ни православию. Открытая религия – это мистическое переживание встречи с Богом, это искренняя проповедь пророков, даже, думаю, и вера Лютера. Бергсон не писал об открытой и закрытой философии, но если продолжать его идеи, то можно было бы сказать, что закрытая философия – это изложение чужих мыслей, а открытая – это личное проживание философских вопросов как своих собственных.

Мы сразу же видим, что в смысле философии Гомес явно придерживался ценностей открытости. Однако парадокс в том, что во всем остальном он однозначно стоит на позициях закрытого общества. Именно открытое общество, которое улучшается силами человека, он категорически не приемлет. В отличие от оптимистов, к которым он бы отнес Бергсона, он не верит в здоровую природу человека. За всеми его самостоятельными действиями он видит скорее плохое: страсть гордыни, неспособность оценить прекрасное, бескультурье толпы. На протяжении последних веков мир явно движется к тому, что государством управляет, вместо небольшой части общества, которая так или иначе всегда готовит себя именно к управлению, все большая доля, которая в демократическом обществе достигает большинства. Это большинство не готово к управлению государством, оно неспособно к этому. Именно здесь основная точка, в которую бьют аргументы Гомеса против демократии: демократ обманывает народ манипуляциями и предвыборными обещаниями. Политик современного мира стремится не к благу управляемого им государства или района, а к чистой власти. Более того, открытость как изменение вообще не ведет к хорошему. Еще одним постоянным оппонентом Гомеса является сторонник и теоретик прогресса (progressista). Прогрессом нынче называется любое поступательное движение вперед, при этом само собой подразумевается, что вперед – это обязательно означает от худшего к лучшему. Однако это далеко не обязательно так. Движение вперед может быть вниз, если плоскость наклонена определенным образом. Именно так она для Гомеса и наклонена – вперед и вниз. Поэтому и становится понятно, почему он называет себя реакционером, почему он ненавидит современный мир, как он понимает историю. Левые политические деятели вместе с революционерами – это те, кто заставляют скользить вниз быстрее.

Понятно, что видеть плоскость наклоненной под таким или другим углом – вопрос личной позиции, собственных ценностей. Казалось бы, современный мир дает достаточно аргументов, что движение вперед происходит в определенном смысле вверх. Например, таким аргументом является наука. Однако Гомес совершенно равнодушен к достижениям науки. История его собственного образования (и, конечно, его гуманитарного склада ума) сложилась так, что он не интересовался ни математикой, ни физикой, ни биологией. Его упоминания биологии (Медицина может надеяться только убить то, что убивает. Прямое воздействие на жизнь нам недоступно) не попадают в цель. Что касается прогресса техники, то здесь он непоколебим: пользу техники он категорически отрицает. Техника – инструмент отчуждения, она не делает человека счастливым. Он трезво понимает, что современный мир не откажется от техники, и видит в этом только еще одно осуждение в адрес мира.

Важной для Гомеса была тема гностицизма. Именно это направление мысли он отождествлял с человеческой гордыней, со стремлением человека устроить мир по своему хотению. Для него гностицизм был прямой противоположностью религии, отрицанием божественной воли. Гностические мотивы, по Гомесу, лежат в основе революционной идеологии, как и идеологии демократии (Демократия – это политика гностического богословия). Трудно сказать, какие именно гностические тексты он имеет в виду, прямых ссылок он не дает. По-видимому, это поздний гностицизм, а не, например, находки Наг-Хаммади. По его мнению, в гностицизме главное – идея обожествления человека, постановка человеческой воли на место воли Бога. Человеческая же воля в корне порочна.

В этой же связи нужно сказать о его отношению к протестантизму. С одной стороны, он осуждает его за разрыв с традицией и иерархией, за сближение к гностической линией и уход от католицизма. Но с другой стороны не может не уважать (Поскольку протестантизм Лютера разделяется на два разных лагеря, надо различать два вида протестантов. Тот вид, чей протестантизм отвергает священное богословие, монашество, священство, и тот, чей протестантизм – это ликующее принятие благодати). Он даже знакомился с датским языком, чтобы в подлиннике читать Кьеркегора. Кьеркегор очень близок ему по духу, прежде всего своим противопоставлением этики и религии.

Многие сравнивают Гомеса с Ницше. Конечно, их религиозные позиции диаметрально противоположны, Ницше богоборец, Гомес – католик-традиционалист. Но в то же время афористическая манера письма Гомеса, его критическое отношение к действительности и честность его взгляда роднит его с Ницше. Он и сам чувствовал это родство и хотел бы видеть в Ницше некоторый род заблудшей души, которая, несмотря на ужасную ошибку, осталась чистой в своем корне (Ницше был единственным благородным жителем брошенного мира. Только его выбор мог бы быть без стыда представлен перед воскресением Божьим.). А к современному христианству он настроен так же критически.

Не думаю, что надо оправдывать Гомеса, говоря, что он похож на того-то и того-то. Он оригинален и честен, и потому самодостаточен. Итак, почти не известный русскому читателю мыслитель из Колумбии наконец входит в наш культурный дискурс, чрезвычайно богатый отечественными мыслителями, философами, писателями, при этом совсем не проигрывая им в масштабе, оригинальности, наоборот, дополняя его авторитетным мнением со стороны о важных и значимых для всех вещах.

Елена КОСИЛОВА

 

736. Мое введение к книге ГОМЕСА

Введение

Впервые я обнаружил пару дюжин афоризмов (далее - схолий, как автор сам их называл) ранее неизвестного мне писателя под весьма содержательной четырехполосной статьей критиков Второго Ватиканского собора в одной из польских крайне правых газет. Это было в середине 2000-х гг. Схолии мне пришлись весьма по душе и, разыскивая сведения об их авторе, я обнаружил тогда полное отсутствие информации о нем в русских источниках и в интернете.

Польское издание полного корпуса схолий было вскоре опубликовано переводчиком и издателем их, Кшиштофом Урбанеком, который любезно поделился им со мной, после чего я приступил к переводу их с польского, начав публиковать свои переводы схолий и материалы об их авторе в специально созданном для этого Живом журнале. Кроме того, в течение нескольких лет в Польше состоялось три международных гомезианских конференции, материалы которых также были мне присланы г-ном Урбанеком, а часть их тоже была опубликована в моем переводе. За это время мне удалось познакомиться с дочерью Гомеса Давилы, Розой Эмилией Гомес де Рестрепо, которая отрекомендовала меня одному из исследователей творчества ее отца и автору книги о нем, д-ру Альфредо Абаду, кстати, поделившемуся со мной некоторыми ценными документами, например, каталогом грандиозной частной библиотеки НГД. Наконец, около двух лет назад, мы с Еленой Косиловой принялись за перевод полного корпуса схолий с языка оригинала.

На сегодняшний день на русском языке была опубликована только одна статья[1] о Гомесе и его творчестве.

***

Итак, чем же нам может быть интересен малоизвестный в России аристократ, католик, полиглот, библиофил и реакционер из Колумбии?
Рожденный в 1913 году в пригороде колумбийской столицы от весьма состоятельных родителей Николас Гомес Давила прожил до конца ХХ века, скончавшись в 1994 году. За эти годы произошло много событий, которые, несомненно, повлияли на формирование мировоззрения автора 10 260 схолий, написанных им с 1977 по 1992 год[2]. Помимо схолий, перу автора принадлежат две «линейных книги», первая из которых «Заметки»[3], была написана им в 1954 году, а вторая «Тексты»[4] - в 1959. Наконец, нашему автору принадлежат статьи «Юридическое» (1988)[5] и - изданная посмертно - «Подлинный реакционер» (1995)[6].

Принято считать, что биографический и историко-культурный контекст, в рамках которого автор создает свои произведения, лишь в малой степени отражается в них. Как мне кажется, к творчеству Гомеса вообще, а к схолиям – в особенности - это не относится, поэтому, остановимся на некоторых деталях происхождения и биографии НГД, разворачивавшейся в контексте ХХ века.

На одном из колумбийских генеалогических сайтов опубликована родословная НГД, его жены и трех его детей, а также его брата и сестры, а в обратную сторону упирающаяся в предка, родившегося в 1575 году в Андалузии, а умершего в 1624.

Испанская колонизация Латинской Америки датируется началом XVI века, когда конкистадор Алонсо де Охеда, участвовавший в экспедиции Колумба, достиг полуострова Гуахира в 1499 году. С начала XVI же века началась колонизация испанцами территории нынешней Колумбии. Колумбийский город Картахена на берегу Карибского моря был основан в 1533 г., а уже в 1536 году Гонсало Хименес де Кесада возглавил экспедицию числом в 500 человек вглубь континента. Он крестил земли, через которые проходил его путь и которые впоследствии назвал королевством Новая Гранада. В августе 1538 года он основал столицу рядом с поселением муисков Баката и назвал её Санта Фе. Впоследствии город стал называться Санта Фе де Богота. Представитель рода Уренья прибыл в Латинскую Америку в том же XVI веке. Дон Доминго Гомес де Уренья, прапрапрапрапрапрапрадед (7 раз «пра») Гомеса, родившийся в 1575 году, был шерифом Санта-Фе де Антиокия (Колумбия), прибыв в этот город в 1598 году.

Следующие поколения предков Гомеса, имена которых есть на сайте колумбийских генеалогов вместе с именами свояков и потомков, вплоть до самого НГД (и, в общем-то, после него) особо ничем в истории не были отмечены, но все были привязаны к департаменту Антиокия. Одним из предков Гомеса по женской линии был Антонио Нариньо, известный политический деятель и революционер, переводчик с французского языка на испанский «Декларации прав человека и гражданина» и соратник Симона Боливара, проигравший ему кампанию по выборам президента Колумбии. Имя Нариньо упоминается в последнем куплете гимна Колумбии.

Судя по фамилии матери Гомеса – Анна Роза Давила Ордоньес, - ее предки могли происходить из известного исторического города в окрестностях испанской столицы Авила[7], одной из резиденций королевского двора средневековой Кастилии, центра католической мистики и места упокоения великого инквизитора Томаса Торквемады.

***

Николаса ребенком родители его отвезли во Францию с целью дать ему качественное образование. Из-за случившейся болезни легких, они обеспечили ему обучение на дому при посредстве французских доминиканцев, славившихся методическим умением преподать систематизированную гуманитарную науку даже ребенку. С детских лет юный Гомес обучился не только европейским и древним языкам, но и приобрел вкус к чтению «матричных» для европейской культуры текстов. Сочетание способностей юного Гомеса, богатых возможностей его родителей, а также превосходного по тому времени образования и заложило ту основу, которая так ярко отразилась в его «Схолиях к имплицитному тексту».

Проживая в молодости довоенной Европе, он оказался невольным свидетелем всего происходившего в ней в первой половине ХХ века - последствий первой мировой войны в виде распада трех империй и рождения новых государств на их обломках, триумфа коммунистической идеологии по всему миру и правой реакции на нее, а после второй мировой войны - устройства биполярного послевоенного мира, деколонизации, Второго Ватиканского собора и постмодернистского кризиса католицизма, войны во Вьетнаме, сексуальной и культурной революции, наконец, распада СССР, - при этом апеллируя к ключевым событиям мировой истории – истории Испании и ее колоний (конкиста и реконкиста), эпохе просвещения, реформации и контрреформации, Тридентскому собору, Французской революции, наполеоновским войнам и событиям в Латинской Америке. Рискну предположить, что в основной массе своих схолий Гомес так или иначе имеет все перечисленное, продуманное и пережитое им в виду, опосредованно обращаясь к нему как к имплицитному (скрытому или подразумеваемому) тексту.

Текст такого объема, с одной стороны рассчитан на крайне ограниченную аудиторию, с другой он фрагментирован автором для удобства восприятия и читать схолии можно не только последовательно, но и избирательно, выявляя или реконструируя «имплицитный» замысел автора. Один не переводившийся на русский язык польский писатель, Ярослав Марек Рымкевич, в предисловии к одной своей книге  совершенно по-гомесовски рассуждает о нелинейной, концентрической логике истории[8].

Билингвальный текст схолий будет первым и единственным (пока) в мире.

***

Благодарности: переводчику схолий на польский язык и издателю их Кшиштофу Урбанеку, Петру Ярощаку - за книгу с переводами схолий на польский язык, проф. Яцеку Бартызелю – за ценные советы и весьма содержательную книгу, написанную им об истории Мексики после Французской революции, д-ру Альфредо АБАДУ за любезное предоставление в наше распоряжение важных документов, касающихся жизни и творчества автора, его дочери Розе Эмилии Гомес де Рестрепо – за расположение к нам, Виталию Петрановскому - за весьма существенную спонсорскую помощь и толковые консультации, а также за присылку оригинальных книг НГД, Платоникусу – за постоянную редактуру сомнительных или не понятых нами оборотов в ЖЖ, а также Екатерине Хованович – за окончательную правку перевода более, чем сотни схолий; всем вкладчикам средств в издательский проект, а особенно - безымянному благотворителю, внесшему существенную сумму и еще одной почитательнице Гомеса – за сумму чуть меньшую, но тоже немаленькую. И наконец, директору издательства «Канон+», Юрию Валентиновичу Божко, взявшему на себя основные труды и затраты по изданию книги.
Владимир Дворецкий



[1] А.М. Руткевич, «Католический реакционер Н. Гомес Давила» / «Философские науки», №1, 2001, стр. 98.
[2] Escolios a un texto implícito, 2 volumes, Bogotá 1977.
Nuevos escolios a un texto implícito, 2 volumes, Bogotá 1986.
Sucesivos escolios a un texto implícito, Santafé de Bogotá 1992.
[3] Notas, México, 1954. (Nueva edición: Bogotá, 2003).
[4] Textos I, Bogotá, 1959. (Nueva edición: Bogotá, 2002).
[5] De iure, en Revista del Colegio Mayor de Nuestra Señora del Rosario 81. Jg., n.º 542 (abril-junio de 1988), pp. 67-85.
[6] El reaccionario auténtico, Revista de la Universidad de Antioquia, nr 240, Medellín, abril-junio 1995, ss. 16–19.
[7] «В XIII-XV вв. влоль внутренней линии грандиозной крепостной стены Авилы были построены дворцы местных вельмож, которые одновременно являлись второй линией обороны города. Самым старым из них считается дворец семьи Давила (Palacio de los Dávila), построенный в XIII в. из тех же материалов, из которых строилась крепость. Педро Ариас Давила, был первым конкистадором Европы в Новом Свете. Основал несколько колоний и отправил Франциско Писсарро завоевывать Мексику».
[8] «Мое повествование о жизни и смерти Самуэля Зборовского скомпоновано не по хронологическому принципу. Может быть проще было бы сказать, что оно само (это повествование) не хотело, а, следовательно, и не могло сложиться в хронологическом порядке. Это соответствует моему убеждению (читатель найдет тому доказательство и в других моих книгах), что каждая жизнь фрагментарна во всех смыслах. Она сама есть фрагмент некоей незамкнутой целостности (планетарной целостности жизни), являясь собранием фрагментов, не жёстко связанных между собой и не укладывающихся в замкнутое целое. Если собрание это открытое, его можно изложить в произвольном порядке. Или оно само может сложиться в произвольном порядке – порядке изменяемом, тем или иным образом. Все это касается и истории жизни и смерти Самуэля Зборовского. К фрагментам, из которых складывалась его жизнь, всегда можно добавить еще один, или несколько, считавшихся утраченными, или не существенными до поры. В результате какой-то фрагмент выйдет на передний план, а какие-то, наоборот, спрячутся в тени остальных. Можно будет изменить порядок фрагментов и тогда, возможно, изменится значение всей этой истории. Следовательно, значение, которое автор придал ей, по его мнению, - только одно из возможных. Множество иных значений, укрытых от автора, ждут того, чтобы их выявил уже кто-нибудь другой. В этом, по убеждению автора, и заключается историческая наука, – наука, постоянно открывающая нам что-то новое. Это наука, постоянно возобновляющая свои исследования, а возобновляя их, она сообщает нам нечто новое, дотоле неизвестное нам».

735. Дело сделано


Ну вот. Книга получена и в Москве и – сегодня – в Петербурге.

895 страниц в билингве. С двумя предисловиями.

Москва уже рассылает книги почтой благодетелям и вкладчикам. Петербург только собирается, но тоже отошлет.

Помимо отечественных почитателей ГОМЕСА в разных городах страны, получателями книг будут граждане Польши, Италии, Германии, Израиля и Мексики.

Надеюсь, что почта сработает без сучка и задоринки и получатели насладятся книгой в скором времени.

Я же в настоящее время перевожу интереснейшую книгу Эрика ФЁГЕЛИНА «От просвещения к революции», которую издавать не планирую по разным причинам, а делаю это просто из удовольствия сопоставления афористичного и «концентрического» текста ГОМЕСА с текстом «линейным» практически своего единомышленника по многим параметрам ФЁГЕЛИНА, четыре книги которого были в грандиозной библиотеке ГОМЕСА.

Может быть напишу статью по окончании перевода типа «ГОМЕС и ФЁГЕЛИН». Кажется, их еще никто не сопоставлял.

734. Новости

Дорогие наши гомезианцы и поклонники небанальной литературы, а также спонсоры, ктиторы, жертвователи, благотворители и благодетели!

Извещаю вас, что текст ожидаемой всеми нами книги вычитан корректором, сверстан и ушел в печать.

Мы надеемся, что вскоре книга не только поступит в книжные магазины, но и к нам, в рамках обговоренного гонорара, после чего эти экземпляры мы начнем дарить и рассылать "наиболее погруженным и заслуженным".

После выхода книги мы, разумеется, будем отслеживать статьи про нее. Скоро российская гуманитарная наука будет  прирастать и ГОМЕСОМ Давилою.

Просьба сообщать о публикациях на тему книги в отечественной печати и давать нам ссылки прямо сюда, поскольку, мы не хотим, чтобы наш ЖЖ-проект осиротел.

А мы уж постараемся со своей стороны.

733. Новости

Господа гомезианцы и примкнувшие к ним.

Ставлю Вас в известность о том, что книга всех схолий нашего НГД находится у корректора.

После вычитки и правки она вернется к нам на утверждение. После чего, по велению издателя, будет запущена в тираж.

Угощаю Вас обложкой, аннотацией с началом моего Предисловия (Введение переводчицы намного интереснее!) и сканом вёрстки.






Наше дело правое.
Враг будет разбит.
Победа будет за нами.

732. Новая книга будет.

Многоуважаемые господа русские гомезианцы, а также примкнувшие к ним гомезианцы всемирные.

Процесс издания книги всех схолий ГОМЕСА приближается к завершению с чем я вас от всего сердца искренне поздравляю.

Мы пришли к консенсусу с издателем, что внешний вид страниц билингвы будет выглядеть так:



Тот, кто еще желает вложиться и приобрести эту беспрецедентную книгу, может перечислить денежку в размере 1200 рублей на карточку, привязанную к телефону 8-910-437-5680 и давайте смс с Вашим адресом.